Как протестуют Барановичи?

Автозаки из Минска все чаще двигают на регионы – сейчас в Барановичском СИЗО содержится много белорусов с самыми разными прописками. Впрочем, Барановичам не в новинку: в ходе августовских протестов здесь набивали «политическими» целые камеры. Мы поинтересовались, сохраняют ли барановичане сегодня ту гордость, которая всегда была присуща характеру города.

 

Евгений Журавский

анархист

«Мое участие в протесте началось с того, что мы поставили аппаратуру для первых двух митингов объединенного штаба. Единственным условием с нашей стороны была возможность свободного микрофона, чтобы могли высказаться все. Сама идея выборов как анархисту мне не нравится, но я подумал, что было бы неплохо помочь людям. Возможно, они хотят не тех изменений, которых хочу я, но в любом случае эти изменения позитивны для беларусского общества.

2-го августа мы пришли на митинг не просто посмотреть, а со своей повесткой, со своими плакатами: “Наш кандидат – самоуправление”, “А без президента слабо?” и “Наш выбор – прямая демократия”.

Как известный местным спецслужбам активист, я понимал, что, скорее всего, после того, как мы выйдем с плакатами, нас заберут. На удивление, нас никто не задержал – “Ничего себе, либерализация в Беларуси?” Я спокойно уехал в Минск, а потом узнал, что другая группа анархистов провела несанкционированный пикет в Барановичах на следующий день.

9-го августа. Не работает интернет. Мы собираемся в городе небольшой компанией – не в самом центре, а поодаль. Нас пятеро, к нам подбегают космонавты – и сразу же начинается: “А что вы здесь делаете?” И говорит по телефону: “Да, пять ребят коротко стриженные, в темных шмотках”. В итоге нас забирают.

В ГУВД мы были первыми. Был интересный разговор с сотрудником уголовного розыска: “В пикете анархистов участвовал?” – “Да, участвовал”. – “Ну, сейчас пойдем протокол оформлять”. – “А за что? Он же был санкционированным”. – “Как санкционированным?” – “Мы были анархистским блоком с плакатами на пикете Тихановской”. – “Так я тебе не про 2-е августа, а про 3-е”. – “А я 3-го в Минске был, можно запросить видео с камер метро”.

 

 

Нас продержали в ГУВД где-то до двенадцати. Когда нас подводили к ИВС, мы поняли, что задержали не только нас. Нас отправили в камеру, где сидели еще два городских активиста. Один из них годами занимался организацией велопокатушек в городе. И у него была словесная договоренность с горисполкомом: они устраивают покатушки, а горисполком себе потом ставит “галочку” – и ничего согласовывать не надо. Когда же в Минске начались акции протеста на велосипедах, то ударило и по нему. Он запостил информацию об очередной велопокатушке, и за это дали 10 суток.

В понедельник вечером на нас на всех составляли протоколы. В первые дни задержания никто не составлял протоколы, никаких опросов не было: куча людей – они не справлялись. Тогда нас просто заводили в кабинет, там сидел сотрудник и показывал шаблоны, распечатанные на А4. Они идентичные, у всех адрес один и тот же адрес задержания – Ленина, 2. Но задержали нас на улице Советской.

На следующий день был суд. Судили прямо в здании ИВС. Я и мой товарищ сразу же заявили ходатайство о переносе рассмотрения дела в связи с необходимостью нанять адвоката и ознакомиться с материалами дела. Судья при нас вызвала начальника ИВС и спросила, как можно сделать звонок, чтобы договориться с адвокатом – и это нас удивило: я ожидал, что нам просто откажут. Когда разрешили нанять адвоката, даже было немного надежды, что нас отпустят на третьи сутки.

 

«”Давайте сейчас не будем устраивать цирк”. – “Хорошо, 15 суток, до свидания”»

 

9-го мы собирались около мастерской, где работает наш знакомый – он снимал наше задержание. Все свидетели говорили, что задержание было на Советской, было ходатайство о приобщении к материалам дела видеозаписи из центра города, видеозаписи, которую снял наш знакомый, потом я отдельно запросил видеозапись с камеры из этой мастерской. Все ходатайства о видеозаписях судья отклонила.

В конце она с этим своим обычным: “Суд удаляется…”, я говорю: “Давайте не будем устраивать цирк. Вы знаете, сколько суток я получу, я тоже знаю, сколько вы мне дадите, давайте закончим”. – “Хорошо, 15 суток, до свидания”.

До пятницы мы сидели в здании ИВС. В пятницу нас повезли на СИЗО. Мы сидели в старом корпусе – конюшне XVII века. Смеялись: сидим как анархисты в начала XX века в Российской империи – условия те же самые. 14 мест, 24 человека, 8 матрасов. Это был очень интересный опыт: я привык сидеть с “политическими”, когда их два-три, а тут – все.

Уступали место друг другу, чтобы поспать. Все разбились по интересам: спортсмены качаются, в центре пацаны чифирь пьют, кто-то курит у окна. Я веган и сидел с двумя товарищами-вегетарианцами. Когда об этом узнали, все овощи начали отдавать нам. Постоянно приносили передачки, и в какой-то момент мы уже практически кричали: “Заберите туалетную бумагу и отдайте кому-нибудь другому: ее слишком много”. Для меня как для анархиста было очень важно, что там такой уровень взаимопомощи и солидарности.

Тех, с кем я сидел, задерживали на подступах к площади или на отходах. Там было много людей, которые просто живут в центре. Парень просто выходил из автобуса – его подхватили под руки и повели в машину.

В воскресение начали отпускать тех, у кого по семь суток. Нам говорят: “Собирайте вещи, переезжаем в другую камеру”, а потом: “Не раскладывайте вещи, может быть, сегодня поедете домой”. Нас подводят по двое к кабинетам, и мы слышим: “Подпишите, это об освобождении”. У моего сокамерника глаза стали шире очков: что случилось в стране, если нас выпускают раньше срока?

 

 

Я вышел с пакетами, без шнурков, все вещи на другом конце города. Смотрим с товарищем: завтра люди собираются под горисполком. И я спрашиваю: “Что, вещи заберем – и туда?” И он говорит: “Нет, еще зайдем в суд жалобу напишем, а потом туда”. Меня потом очень впечатлило, что в суде была группа волонтеров, которые помогали писать жалобы и готовить документы.

Когда поехали за вещами, таксист спрашивает: “Тебя вчера отпустили?” И начинает рассказывать о том, что происходило в городе. Когда приезжаем к ГУВД, спрашиваю: “Сколько с нас?” А водитель говорит: “Не надо”. В Барановичах я часто сталкивался с этим. У нас нет своей машины, и мы нередко возили аппаратуру для митингов на такси. И очень часто таксисты говорили: “Ничего не надо”.

Следующие впечатление не такое веселое: когда мы приезжаем в центр, то видим, что под горисполкомом всего человек 200. Когда знаешь, что за день до этого здесь было 10 тысяч, то видеть 200 человек было очень грустно.

На следующий день жители подготовили документ для мэра. Инициативной группе, которая занесла письмо мэру, предложили зайти в кабинет и обсудить. Они отказались: если мэр хочет обсудить документ, то он может выйти на улицу. Мэр не вышел.

На следующий день люди ехали на проходную авиаремонтного завода, который не работал в пятницу. Потом ремонтники завода выходили во время обеда и становились в цепи солидарности – до того момента, пока им не начали приходить повестки.

В Барановичах средний возраст протестующих – лет 45, может, чуть больше. У нас типичная для беларусской провинции ситуация, когда работы практически нет, перспектив никаких нет. Большинство моих знакомых либо свалили из страны, либо уехали в столицу. И лучший способ успокоить любой бунт – сказать: “Ребята, мы вас уволим”. Учитывая, что найти в Барановичах хорошо оплачиваемую работу очень сложно, это очень действенный метод.

Сейчас часть протестующих ушла во дворы – минимум два района собираются стабильно. Мероприятия смогут снова стать более массовыми, когда дворовые инициативы дадут толчок для объединения и люди начнут больше доверять друг другу, а не выяснять, кто из них тихарь, а кто – нет».

 

 

Сеня Лукашеня

студентка, фотографка

«Когда друзья не из Беларуси спрашивают: “Как дела?”, то удивляются, как проходит мой день. Сейчас собираешься, едешь в СИЗО с передачкой, едешь в суд на заседание, после этого идешь на онлайн-пары, а потом как-то проводишь вечер. Когда по выходным оцепляют площадь и там ходят парни в шлемах, то это уже: “Ну да, ничего необычного”. Я так к этому привыкла.

Это были мои первые выборы, и я уверенно повела всю семью голосовать 9-го. В обед отключили интернет, и мы поняли: что-то происходит. Вечером я шла по улице, слышала хлопки и думала: кто-то так странно – фейерверками – празднует выборы. Потом я узнала, что это были светошумовые гранаты.

В первую ночь, когда мы с друзьями вышли в магазин, там стояла пожилая женщина и рассказывала, как кидали гранаты под ноги молодым людям, которые встали в сцепку на площади. Это было неожиданное чувство единения: будто есть связь со всеми в городе, будто это касается действительно всех.

Первая цепь солидарности в Барановичах появилась спустя пару часов после того, как женщины в белом вышли в Минске. Милиция поговорила с женщинами, разрешила дойти до определенного места, положить цветы и разойтись. В первые дни женщин не трогали абсолютно – и я старалась фотографировать всё, чтобы можно было отправлять фотографии в СМИ и показывать, что происходит в Барановичах.

После этого для меня все подутихло, потому что родители не очень положительно смотрят на меня рядом с протестами. Я вся такая молодая, зеленая, с горящим сердцем. Родители говорили, что я не думаю о них и не думаю о своем будущем, что меня не выпустят за границу на учебу, если поймают на митинге. Сильно влияние провластных СМИ: какое-то время мой отец был уверен, что на митингах 30% – это малолетки и наркоманы. Потом появилось больше информации, но меня все равно садили перед собой и говорили, что оно того не стоит. Они не верили, что протест может что-то изменить, и верили, что так я скорее загублю себе жизнь. Родители против насилия, но между “освобождением народа” и мной, которая может попасть в СИЗО после митинга, родители выбирают мою физическую безопасность.

 

«Возникло неожиданное чувство единения: будто это касается действительно всех»

 

Моего знакомого забрали с работы и посадили на 12 суток. У него активная позиция, он знаком с активистами города, но он ни разу не выходил на протесты. Взяли фото с минского протеста, сказали, что на фото он, и осудили. Было очень похожее чувство, когда на уроках истории читали про 30-е годы XX века: к тебе могут прийти и забрать из дома, а родственники даже не будут знать, где ты. Я давно перестала носить “тревожный рюкзак” с теплыми вещами, таблетками и прочим, но все равно очень долгое время старалась одеваться как можно практичнее, даже если я просто выхожу гулять с друзьями.

Носить любые опознавательные знаки – белую ленточку или что-то с бчб – даже в первые дни, когда были задержания, мне было не так страшно, как сейчас. А потом стало страшно. Люди продолжают ходит с какими-то отличительными знаками, но, например, если в кофейне что-то с бчб – даже просто ленточки – силовики могут зайти и сказать: “Снимите”. И раньше силовые структуры не вызывали особого восторга, а сейчас понимаешь, что, наверное, этот человек мог кого-то избивать полтора месяца назад.

В городе появляется много стикеров и граффити – это тоже поддерживает информационную повестку. Раньше, когда коммунальщики закрашивали стены, ты не знал, что под краской: ругательство или глупый рисунок. А сейчас, если ты видишь на стене бледно-фиолетовый прямоугольник краски, то сразу понимаешь, что там было. Как будто этого никто и не закрашивал. Раз они тратят краску на то, чтобы закрасить “3%” на стене, значит, они все еще об этом беспокоятся».

Фото: Юля Миронова, www.intex-press.by