Город-герой. Дмитрий Задорин – о протестном Минске

Протесты – это не только люди, идеи и жажда перемен, но еще и городское пространство, где все эти события разворачиваются. Это пространство может принимать на себя удары и травмы от происходящих действий, способствовать солидаризации людей и вообще по-разному – и очень неожиданно – влиять на протест. Мы поговорили с архитектором Дмитрием Задориным о том, как Минск стал площадкой для беларусских протестов – и как городу приходится в роли важнейшего субъекта всего происходящего. Об огромных проспектах, которые оказались такими удобными для акций, небывалой активности во дворах и новом минском феномене, который формируется прямо сейчас.

 

 Дмитрий Задорин 

архитектор, историк архитектуры, автор книги «Minsk. Architectural Guide».

 

 

Минск как город для марширующих масс

– Насколько Минску «к лицу» протест? И как городским улицам и проспектам сейчас приходится в качестве фона для протестных акций?

– Минск по своему определению город советский – у нас очень мало старого ядра. А с того момента, как город стал очень быстро расти, в советском градостроительстве уже было все придумано. Для чего нужны все эти большие площади и проспекты? Для марширующих масс. Но то, что происходит сейчас, фактически переворачивает всю эту идею масс, ведь предполагалось, что они будут маршировать в поддержку государству, а оказалось все наоборот. Минск, сохраняя свою советскую структуру, устроил противоположную ситуацию: вместо того чтобы помогать государству, эта структура вставляет ему палки в колеса. Очевидно, что все эти большие пространства подходят для такого массового протеста.

С другой стороны, минское ядро настолько маленькое, что силовикам оказалось довольно легко вытеснить из него людей в первые дни. И протесты тут же переместились на периферию города, где происходили главные события. Мне кажется, это главное изменение в пространственном измерении протестов в Минске.

– Можно ли в таком случае говорить, что Минск оказался удобен для протеста?

– Я бы так не говорил. Я думаю, для этого любой город подходит. Да, для того чтобы подсчитывать количество участников, действительно удобный. Когда все взяли и собрались, к примеру, на площади Независимости, это легко взять и посчитать. А когда люди стоят на Стеле, видно, что какие-то участки более загружены людьми, какие-то менее – и это уже более стихийная масса. Поэтому говорить, что Минск прямо удобен для протестов – нет. Скорее протест подстраивается под то пространство, которое у него есть.

«То, что сейчас происходит, фактически оживляет историю»

– В Минске многие пространства «бесчеловечны». Тот же проспект Победителей у Стелы – слишком масштабный – никогда особо не подходил для обычных прогулок по городу. Но после первого марша оказалось, что этот проспект очень удобен для таких вот массовых шествий. А зачем вообще (если не брать в расчеты марши) изначально Минску нужны были настолько огромные пространства?

– Тут важно вспомнить об идеологии пространства, которая царила в 60-70-е годы в Минске. До 60-х годов центром считался проспект Независимости с нанизанными на него площадями: мы стоим какое-то время на одной площади, потом маршируем и доходим до следующей. В середине 60-х годов архитекторы предложили повернуть центр Минска поперек и развивать его вдоль реки. И в течение 70-х было разработано огромное количество проектов Октябрьской площади, которая должна была как бы открыть город к реке. Октябрьская площадь стала центром пересечения двух основных диаметров: проспекта Независимости и водно-зеленого диаметра.

И вот от этой новой Октябрьской площади до самой Стелы архитекторы рисовали широченное пространство. Что на нем делать, было совершенно непонятно. Но это было просто такое отношение к пространству – его не нужно было наполнять какой-то конкретной функцией. Даже сама Октябрьская площадь, по мнению Лангбарда, сразу после войны была значительно больше, чем нужно было городу. Он считал, что она заработает как площадь, только если в Минске будет жить около 4 млн человек. Сейчас в городе около 2 млн жителей, и площадь так и остается слишком большой. А вот после протестов в сотни тысяч человек, действительно, вдруг оказалось, что город спроектирован «про запас».

 

 

«Карта протестов смещена, с одной стороны, в сторону новых районов, и с другой – в сторону жилых комплексов с коммерческим жильем»

Новый символизм и протесты «на районах»

– В Минске много советских символов и надписей в духе «Подвиг народа бессмертен», «Слава пераможцам». И если раньше они воспринимались просто как привет из прошлого, то теперь приобрели новый смысл, фотографы намеренно ловят кадры с акций именно на фоне таких надписей. Можно ли в таком случае говорить о десакрализации старых символов?

– То, что сейчас происходит, фактически оживляет историю. Тот же памятник Ленину, который еще лет пять назад был памятником просто какому-то историческому деятелю, про которого молодое поколение не очень помнит, сейчас становится более актуальным и приобретает новые смыслы. Так же и с этими символами.

Я думаю, власти и сами работали в этом направлении: чтобы советские символы не остались в прошлом. Ведь они могли их аккуратно похоронить, а смыслы бы потихоньку ушли. Но властям хочется тревожить эту историю, они делают это сами. А на выходе получаются вот такие вещи с новыми смыслами.

– И такой поворот, видимо, тревожит власть? После того как на первом марше на статую Родины-Матери повесили бчб-флаг, к ней больше не подпускают протестующих, натягивая у Музея ВОВ колючую проволоку.

– Дело в том, что бело-красно-белый флаг вообще все ярче становится символом беларусской революции. Сразу после выборов граница с флагами была не такой жесткой. Еще на мероприятиях Тихановской до выборов были и те, и другие флаги. Теперь разделение по флагам стало очевидным. А когда люди начинают чертить границу, то она вычерчивается с двух сторон. Хорошо еще, что пока в городе нет особого пространственного разделения: где живут люди с одними убеждениями, а где – с другими. Но оно может возникнуть, потому что само государство способствует этому расколу.

– Как возможно разделить общество настолько, чтобы люди с отличными убеждениями жили в разных частях города?

– Самое важное, что бросается в глаза, если смотреть за картинкой с протестов, – это места, где вывешиваются бело-красно-белые флаги. Это здания, построенные недавно. Это отдельные образования – жилые комплексы. Если брать иерархию советской планировки города, то она выглядит так: город, потом планировочные зоны, потом районы, затем жилые районы, которые состоят из микрорайонов, а те, в свою очередь, делятся на жилые комплексы. Так вот, флаги появляются на Червякова, в Брилевичах, в «Минск-Мире» – то есть в домах нового беларусского поколения. И в этом смысле у нас происходит социальное деление на тех людей, которые чего-то добились, сами купили квартиры и считают это своим, и на «социальный сектор».

Если в контексте районов говорить о структуре Минска целиком, то вот что важно: как только протесту преградили путь в центр города, обозначилось несколько мест, где происходили основные стычки. Мало кто знает, но в советской градостроительной системе в Минске существовало три (сейчас их четыре) планировочных зоны: Юго-Восточная, Северо-Восточная (вокруг «Риги») и Западная (с центром на Пушкинской площади). Это такие части города, которые могут работать как независимые города. И у каждой из этих единиц есть свой центр. Протесты оказались сконцентрированы в этих центральных частях периферии. А впоследствии протест побежал по ступенькам городской иерархии вниз. Жилые комплексы, о которых мы говорили, – это самая маленькая единица городского планирования. И эти пространственные единицы идеально подошли для самоорганизации.

Тут, кстати, можно заметить, что Юго-Восточная зона, где живут в основном «пролетарии», оказалось наименее активной в протесте, по сравнению с волнениями в других планировочных зонах. Чуть более активной стала Северо-Восточная часть, где живет много старой советской интеллигенции. А сильнее всего выстрелила Пушкинская – и не случайно. Именно там базируется самое молодое население. Западная часть – это «новый» Минск. Нельзя, конечно, говорить, что только там сконцентрировано все молодое население, но определенная связь с возрастом все-таки существует. И именно в этой новой части больше территории отдано под «несоциальную» застройку.

Таким образом, карта протестов смещена, с одной стороны, в сторону новых районов, и с другой – в сторону жилых комплексов с коммерческим жильем.

 

 

«Именно так и взрослеет везде в мире гражданское общество. Ему помогают определенные вспышки, связанные с общим недовольством чем-то»

– То есть тут можно говорить еще и о таком факторе, как уровень жизни? Чем состоятельнее жильцы какого-то жилого комплекса или района, тем выше там протестные настроения?

– Да, мне кажется, это общая черта всей беларусской революции сейчас. У нас образовался действительно большой слой буржуазии, которая готова бороться за свои права. И «Каскад», и «Новая Боровая» как раз ложатся в эту концепцию. Хотя «Новая Боровая», может быть, вообще стоит немного в стороне, потому что это слишком концентрированный кластер айтишников. Но закономерность такая: люди начинают зарабатывать деньги, и делают они это в том числе из-за своей активной гражданской позиции. То есть твое желание улучшать свою жизнь соответствует твоему критическому взгляду на происходящее. Возможно, об этом так мало говорят, потому что этот факт дает беларусскому протесту такое особенное измерение.

– То, что сейчас происходит во дворах и районах: возникновение муралов, появление стихийных мемориалов, праздники во дворах, – это, наверное, впервые в истории современной Беларуси четкое воплощение того самого права на город его жителями. Сохранится ли эта традиция добрососедства в будущем, когда уже не будет такой надобности всем консолидироваться вокруг общей проблемы?

– Я думаю, да, хотя, может быть, это уже не будет настолько заметно. Но именно так и взрослеет везде в мире гражданское общество. Ему помогают определенные вспышки, связанные с общим недовольством чем-то.

Думаю, когда в будущем сменится политика в отношении дворов, все станет еще лучше. Потому что сейчас в Минске по большей части вообще нет дворов – они есть только там, где о них специально подумали архитекторы и на это отдельно были потрачены деньги. В Европе архитекторы сегодня работают над наследием 60-70-х, его пытаются перепроектировать. У нас тоже это все нужно приводить в порядок, но для этого нет никакого механизма, кроме вечного подкрашивания. И, возможно, такая необустроенность и препятствует организации людей в общины во дворах. Если качество городской среды улучшится, то нам всем будет проще друг с другом знакомиться. Когда ты приезжаешь в «Новую Боровую» и ходишь по этим дворикам, то понимаешь, что соседям там легче собираться и проводить время вместе.

Но я думаю, что формирование местных сообществ, которое происходит в районах сейчас, как раз и приведет к улучшению городской среды впоследствии.

 

 

Городские травмы и новый минский феномен

– Сейчас уровень тревожности у горожан в Минске очень повысился. Особенно после того, как даже самые главные «островки безопасности», вроде костелов и церквей, стали уязвимы (достаточно вспомнить заблокированный ОМОНом вход в Красный костел). Что теперь нам всем делать с этой травмой? Как находиться в городе при таком уровне тревожности?

– Государство сейчас показывает, что для него нет частного пространства. Это один из принципов запугивания. Что с этим делать? Не знаю. Мне кажется, нужно просто пока стараться держаться и смотреть поменьше плохих новостей. Общество «разболтано», классические границы привычного нарушаются. Безопасные когда-то закрытые места, вроде дворов у дома, тоже в один момент стали небезопасными: все помнят, как с 9 по 11 августа людей гоняли и хватали по подворотням. Потом началось и беганье по подъездам. Это все такие различные барьеры общественного пространства, где самый дальний барьер – уже личная квартира. А теперь оказывается, и в квартире находиться не всегда безопасно.

Поэтому сейчас, к сожалению, когда ты идешь в Красный костел, ты изначально понимаешь, какие это риски. Это твой выбор: идти туда или уехать к бабушке в деревню, где, скорее всего, ничего не будет. Но как бы ни было тяжело сейчас, главное произошло: у нас уже изменилось общество. Назад это не затолкнуть.

«Но как бы ни было тяжело сейчас, главное произошло: у нас уже изменилось общество. Назад это не затолкнуть»

– Получается, что протест очень многое дал Минску, но, к сожалению, случились и какие-то травмы, которые городское пространство еще долгое время будет помнить. Если делать глобальный вывод, чего случилось больше: хорошего или травматичного?

– Конечно же, протест дал городу больше хорошего. Физически Минск за этот месяц не поменялся, но внутри он изменился очень сильно. И за этими изменениями мы будем наблюдать еще в течение нескольких лет.

Я верю, что если организуются новые сообщества, то затем они найдут воплощение и в пространственных изменениях. Люди живущие в обычных многоэтажках в Серебрянке, начнут собираться друг с другом и обсуждать, как они хотят улучшить свой двор, что сделать вместе для общего пространства. А в будущем это может вообще институализироваться, ведь так и образуется гражданское общество. Отразится ли это на политической структуре общества и появится ли у нас более сильная местная власть – пока сложно судить, это требует времени.

Пожалуй, самое важное, что у Минска сейчас появилось новое пространственное измерение – периферийное. И это, наверное, новый феномен города. Раньше было два минских феномена: первый, озвученный в середине 1970-х годов, связанный с очень быстрой урбанизацией; второй – более градостроительный, который связан с тем, что минские архитекторы из типовых деталей смогли создать в городе очень интересные архитектурные ансамбли. А сейчас вдруг выстрелила городская периферия – это то, чего мы совсем не ожидали. Это, действительно, очень интересный феномен. И все события, происходящие сейчас в Минске, войдут в учебники по истории.

 

Фото: palasatka, murmurash, flejtmotiv