«Ева в тюрьме»: Валерия Боровец – о картине, с которой все началось

Вспоминаем прогулки по галереям во времена, когда картины были на стенах, а не в хранилищах, выдерживаем на себе всезнающий взгляд «Евы» Хаима Сутина и продолжаем серию материалов о символах беларусского протеста.

 

12 символов, 12 авторов, 12 взглядов на то, что случилось с нами прошлым летом. Наши авторки и авторы – люди разного опыта, разных профессий, взглядов и взаимоотношений со словом, однако их объединяет крепкое желание разобраться в беларусской культуре и ментальности, уловить знаки времени и зафиксировать их. Слово – журналистке Валерии Боровец.

 

В 2018 году Валерия Боровец вместе с дизайнеркой Ольгой Несновой получила награду Rada Awards за медийный проект, героинями которого стали великие беларуски из далекого и не очень далекого прошлого. В рамках проекта Валерия «взяла интервью» у княжны Рогнеды, Уршули Радзивилл, Анастасии Слуцкой, Надежды Ходасевич-Леже. С героиней этого текста интервью сделать не получится: женщина эта анонимна, молчалива, воплощает нас всех и, увы, физически несвободна.

– Вы помните день, после которого жизнь вне Беларуси перестала существовать? Это был день, когда арестовали Еву.

Ева была мне хорошей подругой. Мы встречались раз в полгода, проводили вместе около двадцати минут, глаза в глаза, и расходились. Я, как неисправимо плохая подруга, заваливалась к Еве в галерею только по дурным поводам (на работе беда, дома разборка, как-то слякотно кругом). Она, как нормальная, образцовая подруга, молча была со мной все двадцать минут, и каждый уходил в свои обязанности.

К тому дню мы как раз полгода не виделись. Не успелось. Еву арестовали. Пришлось мчать к галерее в слезах, чтобы уткнуться носом в лист А4 с вульгарно расставленными буквами «Опечатано», и глазеть в этот лист те двадцать минут, в которые раньше можно было глазеть на нее.

Еву арестовали. С нее все началось. Потом арестовали других. И еще других. И еще. Потом девчонок хватали на улицах, тягали за волосы, угрожали «пустить по кругу», били кулаком в живот, насиловали дубинами, убивали их детей, не успевших пожить или не успевших родиться, пытали их мужей, пока они беспомощно стояли толпой у Окрестина. Ева сразу попала в тот статус, в какой попадут позже Маша Колесникова, Даша Чульцова, Катя Андреева и другие, и другие. В статус тех, о ком можно сказать почти с полной уверенностью: мы увидим их, когда победим, не раньше. И поэтому с каждой новой Евой победа нужна скорее.

«Ева сразу попала в тот статус, в какой попадут позже Маша Колесникова, Даша Чульцова, Катя Андреева, и другие, и другие»

Она начала отсчет. После Евы – пелена в глазах, которая уйдет только в день, которого все так ждут. После Евы – нет больше утренних новостей мира, есть только ежесекундные новости изнутри. Когда арестовали Еву, с карты исчезли все города, кроме тех, что умещаются в наши границы. В наушниках, откуда десять лет без продыху завывал Том Йорк, больше не нашлось для него места, остались только гимны: «Мы беларусы, с верой в сердцах держим мы строй…» На мониторе перестали рассказывать шутки Луи Си Кей и Стивен Колберт, только периодически проскальзывал Комиссаренко. И не было ни Навального, ни Карабаха, ни штурма Капитолия, были только бесконечные списки из тех, кого забрали в плен здесь и сейчас. Когда арестовали Еву, жизнь за пределами Беларуси перестала существовать. Ее не существует по сей день.

Но Ева оказалась не так проста. Все время «до» она молча, скрестив руки, жила в мире, где «твой день восьмое марта», «конституция не под женщину», «сначала борщи научись варить», туда не лезь, сюда не лезь, пива принеси, жирок подбери. Она каждый день смотрела на этот мир своим холодным рассудительным взглядом и вот – взорвалась. Бойся, товарищ майор, гнева терпеливых. Ева оказалась не из робких. Обиды не забыла, вторую щечку подставить не поспешила. Месть получилась изящной. Она просто была хорошей подругой, и когда ее забрали, мы – заметили и вышли на ее место. И на место каждой арестованной Евы становились две новые.

Недавно в мой ящик наконец влетел первый ответ на полсотни писем политзаключенным. Писала Ольга Класковская. Да, та самая, которая на угрозы товарищей майоров тихо ответила в камеру: «Я уже давно ничего не боюсь». Она писала, как любит свою страну, как гордится людьми и что, разумеется, ни о чем не жалеет. И еще она писала: «Вы мне столько комплиментов сделали. А я всего лишь простая беларусская женщина». Простая. Беларусская.

«Она каждый день смотрела на этот мир своим холодным рассудительным взглядом и вот – взорвалась»

Счастье в том, что это правда, что простая беларусская женщина такая и есть. Она может, конечно, и борщ сварить, и пивка принести, и на диете посидеть по чужой прихоти – корона не упадет. Она может быть кроткой и молчаливой. Она может стерпеть легкое оскорбление пару раз или пару десятков раз, мол, дураки, что с них взять. Но это камуфляж. И в нужный момент окажется, что она может и другие штуки: зайти в автозак, чтобы голыми руками вытащить оттуда своего рыдающего ребенка под конвоем, пойти, вооружившись цветами, против роты бойцов без рода и племени, запрыгнуть из кухни в большую политику и играть наравне с профи, заставляя вчерашних выпускников сельхозакадемий при чинах пореже глядеться в зеркало. Внутри простой беларусской женщины сидит вот такая Ева, под чьим презрительным взглядом горят погоны товарищей майоров.

Арестовали Еву, и мы решили: «Ну нет, это уж слишком». Она была нам хорошей подругой, и мы успели усвоить ее молчаливые наставления, успели прочесть в ее взгляде рецепт изящной мести обидчику. Мы стали хорошими подругами друг другу. Все оказалось просто: будь годным человеком, и в нужный момент за тобой вырастет стена из друзей. Вам об этом думать уже, может быть, поздно, товарищ майор. А нам осталось небольшое дело чести – вытащить наших Ев.